Центр стратегических оценок и прогнозов

Автономная некоммерческая организация

Главная / Политика и геополитика / Россия - Германия: новый союз? / Статьи
Прошлое, настоящее и будущее Европы. Размышляя над книгой Альфреда фон Тирпица
Материал разместил: Гриняев Сергей НиколаевичДата публикации: 20-11-2010

Достаточно давно в одном букинистическом магазине мне довелось приобрести книгу «Воспоминания» выдающегося немецкого адмирала Альфреда фон Тирпица. Как это часто бывает, понравившаяся книга заняла свое место на полке в ожидании своего часа «на прочтение». В силу ряда причин руки до нее дошли только недавно и, взяв в руки, буквально провалился в нее на несколько дней – настолько захлестнул контекст исторических событий, описанных в книге!

Достаточно давно в одном букинистическом магазине мне довелось приобрести книгу «Воспоминания» выдающегося немецкого адмирала Альфреда фон Тирпица. Как это часто бывает, понравившаяся книга заняла свое место на полке в ожидании своего часа «на прочтение». В силу ряда причин руки до нее дошли только недавно и, взяв в руки, буквально провалился в нее на несколько дней – настолько захлестнул контекст исторических событий, описанных в книге! Период предшествовавший началу Первой мировой войны, тот период, который во многом сформировал взгляды ведущих мировых держав на основы современной геополитики, предстал в ранее неизвестном мне свете. Столь четкой исторической картины того периода мне еще не доводилось видеть.

Глубоко любящий свою родину адмирал, являясь одним из немногих, четко осознающий основные угрозы и вызовы безопасности своей страны, оказывается бессильным в бесконечных политических баталиях со своими политическими противниками, часто поддержанными из Лондона, в результате которых оказывается вынужденным подать в отставку в один из наиболее критических моментов Великой войны и уже со стороны наблюдает закат Германии и апофеоз поражения – затопление германского флота в Скапа-Флоу. Флота, созданию которого адмирал посвятил лучшие годы своей жизни.

Боль создателя флота выражена в словах, написанных им в заключении своей книги: «…германский народ не понял значения моря. В роковой для него час он не использовал свой флот. Ныне я могу только поставить этому флоту надгробный памятник. В своем быстром восхождении к мировому могуществу и еще более быстром падении, вызванном временным ничтожеством его политики и недостатком национального чувства, германский народ пережил трагедию, равной которой не знает история…»

Читая книгу, особо интересным для меня оказалось знакомство со взглядами гросс-адмирала фон Тирпиц именно сегодня, когда меняются представления о важнейших угрозах безопасности, когда пересматриваются основополагающие интересы ведущих стран мира, когда современную цивилизацию сотрясают конвульсии глобального и всеобъемлющего кризиса.

В свое время гросс адмирал оказался одним из немногих из числа высшего военного руководства континентальных держав, кто четко осознал и глубоко осмыслил роль и значение морской силы. Именно из атлантического видения и понимания роли и места морской силы и морского сражения и развилась современная англо-саксонская концепция «сетевой войны».

Крайне интересной для меня оказалась позиция адмирала в отношении России, ее роли и места в современном ему мире, а также понимание роли России в будущем.

Сегодня во многих аналитических сообществах обсуждается возможность вступления России в англосаксонский военно-политический блок НАТО. Интересно, а что бы посоветовал российской дипломатии гросс-адмирал? На какие вечные ценности англосаксов он указал и что бы пророчил России, которая готова поддаться уговорам о «перезагрузке»?

В чем же особенность взглядов гросс-адмирала на современную ему политику? Какой он видел Германию накануне Великой войны? Как он сам определял роль и значение силы морской державы, и ее отличие от силы державы континентальной? Какова роль России в тех событиях?

На эти и многие другие вопросы лучше всего отвечать цитатами из книги «Воспоминания» Альфреда фон Тирпица[1].

1. Понимание морской войны

Почти неисчерпаемые сокровища любви, уважения к конституционной власти, которые Вильгельм I оставил своему внуку, делали кайзера решающей инстанцией, от которой зависел успех всего предприятия, имевшего целью завоевать для Германии духовную и материальную независимость от англосаксов, охвативших мир подобно спруту.

Кайзер Вильгельм II сознавал необходимость этого еще во время болезни своего отца, в чем я имел случай убедиться во время поездки на юбилей английской королевы. Уже тогда мысль его останавливалась на всех связанных с морем предпосылках существования Германии.[2]

Строительство флота - это прикладная техника и в то же время денежный вопрос. Чтобы Германия получила боеспособный флот, нам необходимо было воздержаться от ненужных затрат. Правильно оценить успех работы морских офицеров и разветвленного штата верных чиновников может лишь тот, кто учтет ограниченность наших ресурсов. Ни один иностранный флот не достиг столь много при столь малых затратах. Чтобы судить об этом деле с правильной точки зрения, необходимо прежде всего поставить себе два вопроса: 1) могли ли мы получить больше средств для флота и 2) могли ли мы строить больше и лучшего наличными средствами. Если ответ на эти вопросы будет отрицательным (таково мое мнение), то поставивший их станет рассматривать проблемы морского могущества как единое целое и сможет по-деловому отнестись к безусловно имевшимся проблемам.[3]

Единственной целью морской битвы является не отвоевание территории, а уничтожение противника; с появлением пара и современных орудий это стало возможно лишь путем потопления, а не взятия на абордаж, как раньше. Пока корабль держится на поверхности, он сохраняет известную боеспособность и к тому же может быть легко отремонтирован. Поэтому конечной целью орудий нападения является нанесение смертельного удара в подводную часть корабля, а конечной целью оборонительных мероприятий - придание кораблям непотопляемости. Наши корабли были плохо защищены от действия подводного оружия до 1906 года, а английские - даже во время мировой войны.[4]

Поскольку мы стремились придать кораблям те свойства, которые дают себя знать в бою, в мирное время даже многие офицеры не могли оценить их по достоинству, ибо мы принесли в жертву боеспособности ряд второстепенных качеств и удобств, играющих большую роль в мирное время. Так, например, полное отсутствие дверей в подводной части было весьма неудобным, но в серьезном случае оно могло определить судьбу корабля. В каждом морском бою наступает психологический момент, когда одна сторона приходит к выводу, что "враги тонут, а мы нет, враги горят, а мы нет", после чего эта сторона больше не несет потерь, а противник теряет все.

Воплотив в сталь и железо наши теории, мы отказались от многого из того, что принесло бы нам немедленное признание и избавило бы от критических сравнений с рекламными данными иностранных судостроительных фирм. Наши корабли отличались большим весом вследствие наличия тяжелой брони на ватерлинии, повышенной непотопляемости и несгораемости и особых методов защиты постов управления. В решающие для Германии годы развития мы обеспечили ей качественное превосходство над английским флотом, а это в значительной мере компенсировало малочисленность наших морских сил.[5]

Укрепление довоенной экономической позиции Германии в Антверпене, освобождение родственной нам Фландрии от валлонско-французского чужеземного господства, недопущение англичан на побережье материка - такова была единственная материальная цель, которую я преследовал в войне; эту цель отнюдь нельзя назвать аннексионистской. Я уже не касаюсь стратегической точки зрения, согласно которой наше положение в водном треугольнике становилось безнадежным, коль скоро Англия вовлекала в сферу своего влияния Бельгию и Голландию и распространяла свое политическое могущество до самого Эмса.[6]

Наша цель должна была заключаться в том, чтобы сохранить экономическое

процветание нашей страны, спасти наши исконные земли, лежащие по Рейну, от упадка, наши ганзейские города от превращения в простые английские фактории, а весь наш национальный организм - от удушения, уготовленного ему Англией, и восстановить обрушившееся здание нашего искусственного положения в мире. Но такой конец войны, который сохранял позиции Англии на Маасе и на Шельде, означал для нас, как и для всей неразумной, разъединенной континентальной Европы, конец свободы и благосостояния; такой конец можно было допустить лишь после исчерпания всех возможностей добиться лучшего исхода.[7]

Организация, обучение, миросозерцание и дух нашего флота были нацелены на быстрое действие и атаку точно так же, как германская сухопутная армия - на маневренную войну. Нашим лучшим шансом было сражение. Англичане же чем далее, тем больше надеялись достигнуть своих целей и без сражения. Поэтому нам надо было принудить их к нему. Мы действовали бы политически и стратегически правильно лишь в том случае, если бы отняли инициативу у англичан. Не используя этой инициативы, мы лишали наш линейный флот смысла его существования. Если бы армия и дипломатия сумели обеспечить благоприятный исход войны, то с захирением морских сил, конечно, можно было бы помириться. Но, как изложено в предыдущей главе, роковые иллюзии руководящих лиц, надеявшихся выйти из войны, не создав крепкого политического и военного фронта против Англии, привели впоследствии к нашему поражению. О перспективах современного морского сражения судить трудно. При оценке шансов обеих сторон часто рассуждают слишком схематично. Нередко их силы сравнивают только по спискам кораблей, предполагая при этом, что обе стороны имеют одинаковое количество кораблей, нуждающихся в ремонте, но забывая, что сторона, начинающая сражение по собственной инициативе, может выбрать момент, выгодный для нее и невыгодный для противника. Численное превосходство, разумеется, всегда сохраняет свое значение, но если оно не является подавляющим, нужно принять во внимание и другие условия: качество личного состава и материальной части, уровень технической подготовки, дарования вождей. Большая часть морских побед мировой истории была одержана численно слабейшей стороной. Если численность флотов превышает определенную величину, то тактическое использование превосходства на поверхности моря становится затруднительным, так что в морском бою корабли сражаются главным образом один на один. Поскольку на море не существует условий местности, а обход флангов и т.п. играет гораздо меньшую роль, чем на суше, то и численное превосходство не имеет здесь того значения, которым обладают "самые большие батальоны" на суше. При возможных ныне огромных дистанциях одновременная стрельба нескольких кораблей по одной цели приносит весьма сомнительную пользу, так как она затрудняет артиллеристам наблюдение и во всяком случае влечет за собой чрезмерное расходование ограниченного и невосполнимого во время боя запаса снарядов. Далее, во всех морских сражениях последнего столетия подтвердился опыт нельсоновской эпохи, говорящий, что в сражении обыкновенно наступает кризис: с того момента, как корабль почувствовал превосходство своего огня, боевая мощь его противника начинает быстро снижаться и вскоре сходит на нет, между тем как победитель, если он получил повреждение только в надводной части, может быть вновь использован почти с тем же эффектом. Таким же образом и в немногих доведенных до конца сражениях нашего времени побежденный терял все, а победитель изумительно мало; так было при уничтожении испанского флота близ Сант-Яго, в цусимском и коронельском боях. Поэтому и меньшему флоту, если его корабли имеют большую внутреннюю ценность, не следует избегать боя с противником, когда превосходство последнего не превышает определенного предела. Кто может сказать, каков был бы исход сражения у Скагеррака, если бы оно не было прервано наступлением ночи. Следует обратить внимание хотя бы на то, что при дальности дистанции, с которой англичане предпочли вести бой, их орудия выдерживали только семьдесят выстрелов, а наши - гораздо большее число, почти не теряя при этом своей меткости. Из этого сражения наш флот вынес ясное сознание своего превосходства.

2. Роль англосаксов в развязывании Первой мировой войны

Некоторые полагают, что в наше время Германия имела возможность установить прямо-таки дружественные отношения с Англией и что только промахи германского государственного искусства, особенно строительство флота, помешали реализации этой возможности. Если это представление укоренится в головах немцев, то оно явится лишним подтверждением того правила, что историю пишет победитель; побежденному же придется в этом случае фальсифицировать ее, чтобы его историческая совесть смогла склониться перед мировым господством англосаксов.[8]

Англичане отрицают, что хотели войны с нами. Поэтому всякий немец, усматривающий причину войны в строительстве флота, не может возложить ответственность за нее на противника. Самообвинители идут по ложному следу; историческая правда лежит скорее в одном из последних заявлений Бисмарка, сделанных им в 1898 году, когда у нас еще не было флота. Он сожалеет о том, что отношения между Англией и Германией не лучше, чем они есть. К сожалению, ему неизвестно никакое средство против этого, за исключением того, чтобы взять в шоры нашу германскую промышленность, а это средство вряд ли применимо. Мы не могли приобрести дружбу и покровительство Англии иначе, как превратившись вновь в бедную земледельческую страну.

До начала девяностых годов привыкшая к благосостоянию Англия почти не замечала паразитического существования германизма в мировом хозяйстве. Правда, уже изменение нашей таможенной политики в 1879 году дало толчок развитию нашей торговли и промышленности, но лишь целое десятилетие внутреннего строительства сделало его настолько чувствительным для заграницы, что в Англии стала подготовляться перемена настроения.[9]

В 1896/97 году я вынес из поездки по Азии и Америке впечатление о том, что Англия постарается преградить путь нашему дальнейшему развитию. В середине девяностых годов и задающие тон клубы главных политических партий Англии, и авторитеты в области внешней политики сошлись на том, что Германия - очередной враг. Это соответствовало вековым государственным принципам англичан.[10]

Как это всегда бывает, прошел известный промежуток времени между переменой фронта закулисными руководителями и ее открытым проявлением. Затем последовала предпринятая в широком масштабе обработка английского общественного мнения, направление которой может быть примерно указано лозунгом Germaniam esse delendam; под этим боевым кличем "Сатердей ревью" уже в 1897 году напечатал следующие строки, привлекшие большое внимание: «Бисмарк уже давно признал, что, как начинает, наконец, понимать и английский народ, в Европе существуют две великие, непримиримые, направленные друг против друга силы, две великие нации, которые превращают в свое владение весь мир и желают требовать с него торговую дань. Англия... и Германия... немецкий коммивояжер и английский странствующий торговец соперничают в каждом уголке земного шара, миллион мелких столкновений создает повод к величайшей войне, которую когда-либо видел мир. Если бы Германия была завтра стерта с лица земли, то послезавтра во всем свете не нашлось бы англичанина, который не стал бы от этого богаче. Прежде народы годами сражались за какой-нибудь город или наследство; неужели им теперь не следует воевать за ежегодный торговый оборот в пять миллиардов?»[11]

3. Роль и мест России по взглядам гросс-адмирала

Развитие принципов Бисмарка, касающихся наших отношений с Россией, применительно к современным условиям было, по моему мнению, главным условием успешной внешней политики. Мы должны были установить пункты, в которых неизменные интересы России не сталкивались с такими же интересами Германии, и пойти России навстречу. Мне неизвестно, была ли предпринята хоть одна энергичная попытка в этом направлении до войны. Обычно же наши начинания сводились к встречам монархов, которые, правда, имели известное значение для поддержания старых династических традиций. Однако другие средства, например использование прессы, не применялись. Стремление Российской империи к земельным захватам даже и после образования Антанты неизбежно сталкивалось с путями развития британского могущества. А тут мы еще самым несчастным образом вклинились с нашей линией Берлин-Константинополь-Багдад. За отказом от договора перестраховки (1890 г) последовало заключение франко-русского союза. Нарастал панславизм, своим острием обращенный против Австрии и нас. Все же сохранились еще многообразные и крепкие традиции русско-германской дружбы и общие интересы. Особенно существенной опорой являлся для нас царизм[12].

Сам Николай II был настроен в пользу Германии. Общественность составила себе ложное представление о царе, как и о многих политических факторах и деятелях. Это был честный, лично бесстрашный человек со стальными мускулами, в котором сознание своего достоинства самодержца соединялось с корректной привычкой немедленно передавать соответствующему чиновнику все представляемые ему политические вопросы. Николай II особенно стремился уйти в тишину частной жизни. Вот почему он так любил Вольфсгартен в Гессене, где ничто не было ему так приятно, как отсутствие посетителей; по тем же причинам он так охотно бывал на кораблях германского флота, где, свободный от пут своего сана, он чувствовал себя человеком среди людей и держал себя с нами открыто и любезно.[13]

Царь же, в характере которого при слабой инициативе была заложена чисто русская сила пассивного сопротивления, чувствовал себя отодвинутым на второй план. Политическая и светская инициатива неизменно исходила от нас. Я всегда старался поддерживать весьма энергичные в своем роде попытки кайзера установить хорошие отношения с Россией и пользовался особым благоволением царя, хотя его характер отличался большой сдержанностью.

В 1903 году кайзер послал меня к царю в Петербург с деликатным поручением, которое я не передал, так как англофильски настроенная императрица не оставляла меня наедине со своим супругом (будущее показало, что я поступил правильно). Я не могу судить, являлась ли эта красивая женщина выдающейся и в духовном отношении; во всяком случае, по моим наблюдениям, она не очень беспокоилась о своей германской родине. Я воспользовался своим визитом, чтобы предостеречь царя против восточно-азиатской опасности, которую я считал весьма серьезной, учитывая известный мне декоративный характер русского восточно-азиатского флота. Николай II, который не выносил японцев, ответил, что считает опасность преувеличенной, ибо он настолько силен, что японцы ничего уже не могут сделать. В наших собственных интересах я сожалел о том, что русско-японская война не была предотвращена, и уже 2 октября 1904 года, когда в широкой публике еще рассчитывали на победу русского солдата, я указал канцлеру на опасность, которая возникнет для нас, если в случае поражения русских наша позиция в Циндао окажется аванпостной. Мы не могли подражать той наглости, с которой англичане поддерживали японцев во время войны, но даже в рамках нейтралитета нами было оказано словом и делом больше услуг русскому флоту, чем французами. Однако когда адмирал Рожественский перед своим отплытием с русским Балтийским флотом просил о том, чтобы его сопровождал тогдашний германский морской атташе фон Гинце, кайзер отклонил эту просьбу как несоответствующую нейтралитету.

В несчастье [не способности заключить сепаратный мир с Россией] повинно также и тяготение нашей интеллигенции к западной культуре. Сама по себе эта культура является односторонней, ибо мы уже давно усвоили образованность Запада, а его нынешняя однообразная утилитарно-капиталистическая массовая культура, быть может, менее способна оплодотворить германский дух, нежели упрямый идеализм русских и Востока. К тому же здесь дело шло не о культуре, а о политике; чтобы мы могли усилить и развить германскую культуру, нам требовалась прежде всего политическая независимость от западных держав. Никакая политика, стремившаяся к образованию окраинных государств, не могла хотя бы приблизительно гарантировать эту независимость столь же крепко, как всемерное поддержание согласия Германии с великими не англосаксонскими державами Востока[14].

В будущем я не видел для нас никакой угрозы даже и в том случае, если бы Российская империя вновь достигла былого могущества. Опасность возникла бы лишь в том случае, если бы нас отрезали от нашей заморской торговли, которой кормилась почти треть немцев, а невозможность вернуть себе наше положение в мировом хозяйстве обрекла бы нас на ужасное обнищание. Даже если бы предположения оправдались, и нам удалась бы военная экспансия на Восток, ничто не смогло бы вознаградить нас за изгнание Германии с морей, которое Англия ставила себе целью. С какими угодно русскими людьми, даже и с Керенским я постарался бы ценою значительных уступок заключить любое соглашение, которое действительно развязало бы нам руки против другой стороны. Я не знаю, найдется ли в мировой истории пример большего ослепления, чем взаимное истребление русских и немцев к вящему прославлению англосаксов. Во всяком случае, не следовало брать сторону поляков, не требуя от них ответных услуг. Чего только не приходится делать другим нациям мира за то, что англосаксы берут на себя труд господствовать над ними; мы же ничего не требовали от поляков даже за их освобождение. Вплоть до 1887 года германский и русский флоты чувствовали себя почти братьями по оружию. Когда охлаждение политических отношений сделало невозможным дальнейший обмен ценной информацией, я все же вопреки господствовавшей идее войны на два фронта продолжал поддерживать хорошие отношения с русским флотом, оказывая ему услуги, которые не могли повредить нам самим.

Сергей Гриняев



[1] А. фон Тирпиц «Воспоминаня», - М: Воениздат, 1957, с. 655.

[2] Стр. 182

[3] Стр. 166

[4] Стр. 162

[5] Стр. 163

[6] Стр. 340

[7] Стр. 340

[8] Стр. 218

[9] Стр. 219

[10] Стр. 220

[11] Стр. 220

[12] Стр. 193

[13] Стр. 197

[14] Стр. 200


МАТЕРИАЛЫ ПО ТЕМЕ: Политика и геополитика
Возрастное ограничение